Наш адрес:
Россия, 123112, Москва, Пресненская набережная 8 стр.1
Телефон:
+7 (495) 605 65 15
Публикации

Мария Юдина и идеи синтеза искусств. К 120-летию со дня рождения

А.В.Никулина, научный сотрудник Российского национального музея музыки

Прошедший 2019 год ознаменовался многими памятными датами, среди которых — 120-летие со дня рождения выдающейся русской пианистки Марии Вениаминовны Юдиной. Ей и посвящен этот очерк.

Юдина была больше, чем просто музыкантом. Ее справедливо называют одной из самых неординарных и противоречивых личностей XX века, не просто пианисткой, но музыкантом-философом, музыкантом-мыслителем, пророком, медиумом. Приведем слова ученицы Юдиной, Марины Анатольевны Дроздовой, о своей наставнице: «Ее волновало все: процесс Иосифа Бродского, опасности, которым подвергался Александр Солженицын... Казалось, она искала опасностей и была готова к мученическому венцу. Нравственную опору М. Юдина находила в православии, а ее исполнительское искусство отличалось присутствием всеобъемлющего смысла, оно уводило в мир евангельский, общечеловеческий». Со своей стороны, профессор Московской консерватории Константин Владимирович Зенкин отмечает: «Вряд ли где-либо еще деятельность исполнителя ставилась в такой широкий культурный контекст. Это обстоятельство отражает широту и многогранность личности Марии Вениаминовны Юдиной. Ее деятельность для нас — великий нравственный урок. Вся ее жизнь была озарена счастьем и радостью служения искусству».

Исследователи творчества Юдиной говорят о том, что в ее игре запечатлелась целая эпоха — эпоха XX века. Действительно, вся сознательная жизнь и творчество Юдиной, родившейся в 1899 году и заставшей последний год уходящего XIX столетия, целиком и полностью принадлежит XX веку. Может быть, именно поэтому Юдину отличает особая чуткость слышания своего времени, эпохи XX века — века драматичного, дисгармоничного, полного потрясений и внутренних противоречий. Можно сказать, что и сама Юдина была соткана из противоречий. Неординарность выражалась буквально во всем — от внешнего облика, манеры одеваться до исполнительских интерпретаций.

Ее внешний облик был очень далек от облика пианистки, исполняющей классическую музыку. Никаких строгих концертных платьев, туфель. На концертах Мария Вениаминовна появлялась в неизмененном черном платье с крестом на груди и в разношенных кедах. Необычный внешний вид при этом не является чудачеством, не расценивается как экстравагантная выходка пианистки с целью привлечь к себе внимание публики, это — выражение неповторимой личности Юдиной, ее внутреннего содержания. Эта неординарность в полной мере проявляется и в исполнительских интерпретациях Марии Вениаминовны. Она заново открывает классику, давая собственные неповторимые и оригинальные интерпретации произведениям Баха, Моцарта, Шуберта. При этом Юдина сразу же безоговорочно возводится в ранг одной из лучших исполнительниц музыки этих композиторов, давно ставшей классикой. Она находит новое, необычное прочтение каждого из исполняемых ею произведений.

Что касается исполнительской манеры Юдиной, для нее характерны особая порывистость, страстность, сила, мощь, даже некоторая властность в воздействии на слушателя. Эти качества отражены в ярких метафорах, привлекаемых литературоведами и музыковедами с целью охарактеризовать ее игру. Так, литератор Надежда Павлович в своей книге «Невод памяти» описывает игру Юдиной в следующих выражениях: «Мария Вениаминовна за роялем — это львиная сила, не женская и не женственная стихия, это суровая мысль, нерастраченная страсть, огненный взмах больших сумрачных крыльев». Русский философ и теоретик искусства Михаил Бахтин, близкий друг пианистки, называл основной чертой ее искусства не нежность, не интимность, а силу духа. Ему принадлежат следующие слова: «Она могла выдержать то, что обыкновенный человек выдержать не может. Она могла бы на костер взойти. Она, в конце концов, всю жизнь и мечтала о костре… — пострадать, быть сожженной как Аввакум, как другие. И она бы… действительно, не поморщившись на костре и сгорела бы». Приведем также цитату автора книги «100 великих женщин»: «Ее игра гипнотизировала властной убежденностью и волей. Говорят, что в исполнении Юдиной никогда не прослушивалось ничего женственного, нежного или грациозного. В ее руках были заключены нечеловеческие силища и энергетика: широкая пясть с большими расставленными пальцами походила при игре на хватку орлиной лапы».
Представляется, что лучше всего игру Юдиной характеризуют ее собственные слова в отношении Г. Малера. Георгий Чистяков отмечает: «Сравнивая Малера с Яворским, Юдина писала, что и того, и другого отличала «фанатичность, самосжигающая пламенность, та же абсолютнейшая неподкупность, та же мученическая, якобы прозаическая, честность мастерового, работающего не за страх, а за совесть и погибающего in media res – “в середине дела”». Эти слова могут быть отнесены и к самой Юдиной с ее безусловно “самосжигающей пламенностью”».

Как можно заметить, в приведенных характеристиках рациональные основы исполнительства, «суровая мысль» тесно спаяны с эмоциональным воздействием на слушателя. Именно содержание, а не внешняя форма выражения ставится во главу угла.

Эта установка ярко проявляется и во взглядах пианистки на искусство. Согласно мнению Марии Юдиной все искусства являются взаимосвязанными на основе заключенного в них духовного опыта, синтеза рационального и иррационального начал. Так, Мария Дроздова признается: «Юдина не любила, когда ее называли пианисткой, естественно ощущая себя музыкантом; ее коробили слова виртуоз, техника, относимые к ней и делающие из нее нечто совершенно чуждое и чужое». Сама Мария Вениаминовна подчеркивает: «Слушание музыки не есть удовольствие. Оно является ответом на грандиозный труд композитора и чрезвычайно ответственный труд художника-исполнителя. Слушание музыки — это познавательный процесс высокого уровня, включающий и эмоциональную сферу в непрерывной динамике и феноменологии…».

Прежде всего, музыка для Юдиной является отражением религиозно-философского опыта. Татьяна Глебова отмечает: «Мария Вениаминовна проникла в музыку не только своей музыкальностью, но и духовным опытом, — она была верующая. Она могла позволить себе большую свободу интерпретации, так как обладала необычайной глубиной музыкальной мысли и умела сдвигать широкие пласты звучания». По словам Марии Дроздовой исполнение каждого музыкального произведения Юдиной — это не просто блестящая техника, это «высказывание», наполненное духовным смыслом, это «проповедь музыкой». Согласно свидетельству самой Марии Юдиной, уже в возрасте 13 лет «каждое произведение она осмысливала с позиций собственного философского прочтения».
Мария Вениаминовна проявляла большую склонность и к светским словесным искусствам. Она серьезно интересовалась филологией. В окружение Юдиной входили философ П. Флоренский, поэты Б. Пастернак, Н. Заболоцкий, писатели М. Горький, Н. Мандельштам, А. Солженицын, А. Ахматова, М. Цветаева. В 1960-е годы Мария Вениаминовна начинает проводить так называемые концерты-лекции по истории искусства, читает со сцены стихи.

Мария Юдина проявляла интерес также и к зримым искусствам. Известно, что пианистка обожала живопись и сама училась рисовать, интересовалась зодчеством, архитектурой.

Наиболее же важным с точки зрения идеи синтеза искусств в творчестве Юдиной представляется то особое качество зримости образов, раскрывающееся в ее игре, в интерпретации музыкального произведения, в образах зрительного ряда, вызываемых к жизни воображением слушателя. Автор статьи в журнале «Русская мысль» Георгий Чистяков говорит по этому поводу следующее: «Юдина не исполняла, а переживала каждое сочинение и всегда много говорила о том, какие картины навевает та или иная музыка, какие зрительные образы она вызывает в сознании. В письме к М.Ф. Гнесину она писала: «Вызвать слушателя следовать за собою по “коридору” понятий, образов, целых пластов культуры и мира — вот об этом я мечтаю». Вообще, этими размышлениями, говорит заслуженный артист России Лев Евграфов, она «разжигала воображение» музыканта, давала возможность увидеть, чтò звучит в этой музыке не в смысле нот, а «за нотами». Воображение ей казалось необходимым для того, чтобы во всем дойти до глубины, «до самой сути» (как говорится у Пастернака), до истоков и основ».